Monthly Archives: Март 2017

Елена Кароль «Зазеркалье для Евы»

Елена Кароль "Зазеркалье для Евы"

– Лесик, подъем! – Сама еще не проснулась, но, судя по часам, придется сегодня обойтись без завтрака. Мы проспали. – Лесик! Время!
– Ма-а-ам… – Исключительно сонное и недовольное бурчание в ответ, а потом, кажется, дочь и сама изволила взглянуть на циферблат телефона. – Мам!!!
– Угу. А я о чем? – Хмыкнув себе под нос, уже вовсю натягивала колготки. Рада бы и без них, но, увы… дресс-код, чтоб его. – Давай, время. А если бы меня кое-кто вчера послушал, то сам бы завел будильник…
– Я на тебя понадеялась, – профессионально бурча (моя школа!), Лесик бодро, но со все еще закрытыми глазами потопала в ванную. – Походу зря.
– Но-но! – Попытка приструнить и показать, кто в доме главный (наивная, ага). Но меня уже никто не слышит – дверь в ванную закрыта, а включенная вода заглушает мое недовольное бормотание. Ну и ладно. Все равно мы уже давным-давно определились, кто есть кто в нашей небольшой, но тем не менее дружной ячейке общества.
Ну… во-первых, естественно, я. Ева Андреевна Ветлакова. Тридцать два года, экономист первой категории, вдова уже семь лет как. Ну… как бы сказать… я привыкла. Первый год без Вити был ужасен – маленькая Леська, чужой город, чужие люди… К счастью, помог свекор – мировой человек, как я думала еще совсем недавно. До нелепой гибели Виктора в автокатастрофе мы с ним виделись и общались едва ли раз пять, но вот когда ребром встал вопрос: как мне, сироте без образования, прописки (из родни – тетка в деревне, а из образования – троечный бухгалтерский диплом техникума) и с маленьким ребенком на руках, жить дальше, он помог. И не просто помог, а помог по-настоящему. Трехкомнатная квартира Витюши стала нашей с Леськой, для нее нашлись ясли, для меня – работа, причем не самая плохая. Для начала штатный экономист в дочерней организации свекра, бонусом стало оплаченное заочное обучение в вузе, ну и как итог – два года назад я стала дипломированным и весьма перспективным специалистом.
Во-вторых, Олеся Викторовна Ветлакова. Мое самое большое сокровище. Девять лет, ученица третьего класса, мастер «Меча и магии», а также «Майнкрафта» и «Линейджа». Ну… у всех свои увлечения. Против ли я? А зачем? У меня у самой та-а-акие тараканы, а точнее ежи, что «Майнкрафт» отдыхает.

Горький Максим «Городок»

Горький Максим "Городок"

Городок
…Сижу за городом, на лысых холмах, едва прикрытых дёрном; вокруг чуть заметны могилы, растоптанные копытами скота, развеянные ветром. Сижу у стены игрушечно маленького кирпичного ящика, покрытого железной крышей, издали его можно принять за часовню, но вблизи он больше похож на конуру собаки. За дверью его, окованной железом, хранятся цепи, плети, кнуты и ещё какие-то орудия пыток, — ими терзали людей, зарытых здесь, на холмах. Они оставлены в память городу: не бунтуй!
Но горожане уже забыли: чьи люди перебиты здесь? Одни говорят: это казаки Степана Разина; другие утверждают: это мордва и чуваши Емельяна Пугача.
И только всегда пьяный старик нищий Затинщиков хвастливо говорит:
— Мы при обоих бунтовали…
С бесплодного, холмистого поля дома города, серые, прижатые к земле, кажутся кучами мусора; там и тут они заросли по крыши густой, пыльной зеленью. В грудах серого хлама торчит десяток колоколен и пожарная каланча, сверкают на солнце белые стены церквей, — это вызывает впечатление чистеньких полотняных заплат на грязных лохмотьях.
Сегодня праздник. До полудня горожане стояли в церквах, до двух часов ели и пили, теперь они отдыхают. Город безмолвен, не слышно даже плача детей.

М. Горький «Горемыка Павел»

М. Горький "Горемыка Павел"

Родители моего героя были очень скромные люди и потому, пожелав остаться неизвестными обществу, положили своего сына под забор одной из самых глухих улиц города и благоразумно скрылись во тьме ночной, очевидно, не ощущая в своих сердцах ни гордости своим произведением, ни столько сил, сколько нужно для того, чтоб создать из своего сына существо, на родителей его не похожее.
Последнее соображение, – если только они им руководствовались в ту ночь, когда решили передать своё дитя на попечение общества, – а что они решили именно так, на это указывало пришпиленное булавкой к тряпкам, в которые они его окутали, лаконическое сообщение на клочке почтовой бумаги: «Крещён, зовут Павлом», – последнее соображение, говорю я, рисует родителей младенца Павла людьми и не глупыми, ибо прямая обязанность громадного большинства отцов и матерей заключается именно в том, чтоб всячески предохранить своих детей от тех привычек, предрассудков, дум и поступков, на которые они, родители, затратили весь свой ум и всё сердце.
Младенец Павел, когда его ткнули под забор, некоторое время относился к этому факту как истый фаталист, лежал неподвижно и хладнокровно сосал сунутую ему в рот жвачку из хлеба, завёрнутого в кисейную тряпочку, а когда это ему надоело, то он вытолкнул её изо рта языком и издал некоторый звук, почти что не поколебавший тишины ночи.
Ночь была августовская – тёмная и довольно свежая, – чувствовалась близость осени, и над младенцем Павлом через забор, под который его ткнули, свешивались гибкие сучья берёзы; на них уже было много жёлтых листьев, и немало таких листьев лежало на земле вокруг младенца Павла, а порой – очень часто – они беззвучно отрывались и медленно падали на землю, раздумчиво кружась в воздухе, влажном и полном густых испарений, – днём шёл дождь, а к вечеру взошло солнце и успело сильно согреть землю.
Иногда листья падали и на красную рожицу младенца Павла, еле видную в густой бахроме лохмотьев, в которые его плотно завернула заботливая рука матери; младенец Павел от этого морщился, моргал глазами и возился до той поры, пока лохмотья не развернулись, и не открыли его маленькое тельце влиянию ночной сырости. Тогда он, почувствовав себя свободным от пут костюма, поднял ногу, потащил её в рот и стал сосать, всё ещё молча, но с очевидным удовольствием.
Маленькая оговорка, если позволите! О поведении младенца Павла во время жития его под забором я говорю а priopi, сам я сему свидетелем не был; это видело только небо, тёмное августовское небо, прекрасное, глубокое, щедро усыпанное золотыми звёздами и, как всегда, холодно равнодушное к делам земли, несмотря на то, что она так много льстит ему устами своих поэтов и так горячо молится сердцами верующих людей.

Горький Максим «В Ф Боцяновскому»

Горький Максим "В Ф Боцяновскому"

А.М.Горький
В.Ф.Боцяновскому
(Боцяновский Владимир Феофилович (1869 — 1943) — литературовед, автор первой книги о М.Горьком. — Ред.)
Владимир Феофилович!
Книга Ваша («Максим Горький. Критико-биографический этюд», СПб, 1901 Ред.) — нравится мне, ибо в ней есть любовь. Вы, очевидно, очень любите литературу, это сверкает всюду в Вашем очерке.
А относительно себя самого в Вашем изображении я ничего не умею сказать. Думаю однако, что обо мне ещё рано писать серьёзно и рано возводить меня в величину. Я, кажется, из тех, которые никуда не приходят, а всё только идут. Недавно какая-то дама написала мне, что произведениями моими я причиняю зло, а добру не способен отдать честь. Ишь ведь она какая, дама-то! И на что бы ей именно у меня добру учиться?
Меньшиков не возбуждает особенного моего внимания к себе, но он — мой враг по сердцу (ибо кротость мудрых — не уважаю), а враги очень хорошо говорят правду. (М.О. Меньшиков — реакционный журналист, контрреволюционер. Его рецензия «Красивый цинизм. М.Горький. Рассказы тт. I — IV. СПб, 1900» была напечатана в «Неделе» — Ред.)
Ну, дай Вам боже всего доброго. За любовное отношение ко мне спасибо. Желаю успеха Вашей книге. Напишете о Чехове — пожалуйста, пришлите мне. Да кстати напомните, чтоб я прислал Вам свои книги, они скоро выйдут вторым изданием.
Портрет — ужасно смешной. Я похож на жаворонка из булочной, знаете, что в марте пекут?
Жму руку.
А. Пешков
5 [18] ноября 1900, Н. Новгород